Сильнее всего новые ограничения в российском интернете ощущают подростки. Для них он не просто развлечение, а среда общения, учебы и самообразования. Подростки из разных городов России рассказали, как блокировки, «белые списки» и мобильные отключения интернета изменили их повседневную жизнь и планы на будущее. Имена всех героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы узнать результаты олимпиады, и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат следующими. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодого поколения. Вводя ограничения, они только подрывают доверие к себе.
Во время объявлений об угрозе с воздуха мобильный интернет на улице просто исчезает — ни с кем не связаться. Я пользуюсь приложением Telega, оно продолжает работать на улице, но на айфоне такие аккаунты стали помечаться как небезопасные, и это, конечно, пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что это иногда единственный способ выйти на связь.
Приходится постоянно включать и выключать VPN. Включаю — чтобы зайти в TikTok, выключаю — чтобы открыть VK, снова включаю — для YouTube. Это бесконечное переключение ужасно утомляет. К тому же сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, приходится раз за разом искать новые варианты.
Замедление и блокировка платформ сильно сказываются и на учебе, и на личной жизни. На YouTube я выросла — это мой главный источник информации. Когда его начали замедлять, было ощущение, что у меня забирают часть жизни. Тем не менее я продолжаю получать оттуда информацию, а еще из телеграм‑каналов.
С музыкальными сервисами похожая ситуация. Из‑за законов некоторые треки пропадают из привычных приложений, и их приходится искать на других платформах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», сейчас иногда перехожу в SoundCloud или ищу способы оплачивать зарубежные стриминговые сервисы.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе. Бывают периоды, когда в доступе остаются только сайты из так называемых «белых списков» — и даже образовательные ресурсы, вроде «Решу ЕГЭ», тогда могут не открываться.
Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Многие сначала вообще не понимали, как туда попасть, для меня это был важный способ социализации, я там нашла друзей. После блокировки общаться пришлось уже в мессенджерах, а сама игра у меня до сих пор плохо работает даже с VPN.
При этом я не могу сказать, что полностью потеряла доступ к информации. В целом все нужное пока можно найти и посмотреть. Нет ощущения, что медиапространство стало герметичным. Наоборот, кажется, что сейчас в TikTok и Instagram стало больше контактов с людьми из других стран. В 2022–2023 годах российские пользователи были больше замкнуты сами на себе, сейчас я часто вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Наверное, потому что люди начали целенаправленно искать и смотреть зарубежные видео. Сначала было много непонимания, а теперь становится больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.
Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют все: доходило до идей вроде чатов через Pinterest. Людям старшего поколения чаще проще смириться и перейти в доступный сервис, чем разбираться с обходами ограничений.
Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Об этом можно говорить, обсуждать, но перейти от разговоров к действиям — совсем другой уровень, где уже очень чувствуются риски. Пока это просто обсуждения, ощущение опасности не такое сильное.
В школе нас пока не заставляют переходить в мессенджер «Макс», но есть страх, что без него будет сложнее поступать в вуз. Я уже один раз ставила это приложение только для того, чтобы посмотреть результаты олимпиады. Указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу после этого все удалила. Если придется использовать его снова, буду по минимуму заполнять личную информацию. Ощущение небезопасности не отпускает — в том числе из‑за разговоров о возможной слежке.
Хочется верить, что когда‑нибудь ограничения снимут. Но если смотреть на происходящее сейчас, кажется, что все только усложнится. Постоянно говорят о новых запретах, о возможности почти полностью заблокировать VPN. Есть ощущение, что находить обходные пути будет все труднее. Если это случится, вероятно, придется общаться через VK или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это непривычно, но, думаю, я смогу к этому адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть разные медиа, в том числе познавательные и документальные проекты. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: есть немало направлений журналистики, не связанных напрямую с политикой.
Я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Если случится что‑то по‑настоящему глобальное, возможно, появятся мысли о переезде, но пока их нет. Я понимаю, что ситуация непростая, но убеждена, что смогу к ней приспособиться. И еще для меня важно, что у меня вообще появилась возможность рассказать об этом, потому что обычно такой возможности нет.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все не про нас»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас телеграм — это центр повседневной жизни. Там новости, общение с друзьями, школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я бы не сказал, что полностью отрезан от интернета: все вокруг освоили обходы блокировок — и школьники, и родители, и учителя. Это стало рутиной. Я даже думал поставить свой собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока так и не сделал.
Несмотря на все обходы, блокировки ощущаются постоянно. Чтобы, например, послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, нужно сначала подключиться к одному серверу, потом к другому. После этого, чтобы зайти в банковское приложение, приходится отключать VPN: с ним оно просто не работает. В итоге весь день проходишь в режиме постоянного переключения.
С учебой тоже бывают сложности. У нас в городе интернет на улице отключают почти каждый день. Электронный дневник в «белых списках» нет, поэтому он не открывается. Бумажных дневников в школе уже давно не выдают, и в такие моменты просто невозможно посмотреть домашнее задание. Домашку и расписание уроков мы обсуждаем и храним в телеграм‑чатах. Если телеграм «падает» или начинает работать нестабильно, легко пропустить задание и получить плохую оценку только потому, что ты о нем не знал.
Самое странное — это объяснения блокировок. Официально говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и безопасности. А потом в новостях появляются сообщения, что мошенники прекрасно действуют и в «разрешенных» сервисах. Становится совсем непонятно, в чем реальный смысл ограничений. Еще доводилось слышать заявления местных чиновников в духе: «Вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета у нас не будет». Это очень давит.
С одной стороны, к ограничениям постепенно привыкаешь и начинаешь относиться к ним почти равнодушно. С другой — периодически сильно раздражает, что, чтобы просто кому‑то написать или зайти в игру, нужно включать VPN, прокси и прочие обходные инструменты.
Иногда ощущается не только неудобство, но и изоляция. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь с ним стало труднее поддерживать связь. В такие моменты особенно остро чувствуешь, что нас отрезают от внешнего мира.
Про призывы выйти на акции против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Думаю, многие в итоге испугались, поэтому ничего масштабного не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: они сидят в Discord, обходят блокировки, играют, общаются, живут в своем онлайн‑мире. Для них политика — что‑то очень далекое, «не про нас».
Больших долгосрочных планов я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу хотя бы куда‑нибудь поступить. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот, выделяемых родственникам участников боевых действий, можно просто не пройти.
После учебы хочу зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — планирую идти в бизнес, через личные связи. Когда‑то думал про переезд, например в США. Сейчас максимум — Беларусь: там ближе, проще и дешевле. Но, скорее всего, я все равно останусь в России. Здесь язык, знакомая среда, свои люди. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, я бы решился уехать только в том случае, если бы меня лично коснулись какие‑то жесткие ограничения, вроде статуса «иностранного агента».
За последний год в стране стало хуже, и кажется, что дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то действительно серьезное — «сверху» или «снизу», — все это вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий почти не доходят. И я их понимаю: просто очень страшно.
Если представить, что полностью заблокируют VPN и любые обходы, это сильно изменит мою жизнь. Это уже будет не жизнь, а существование. Но к этому, вероятно, тоже со временем привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и другие сервисы уже нельзя назвать чем‑то дополнительным — это минимум, без которого не обходится ни один день. Очень неудобно, что, чтобы зайти в привычные приложения, нужно постоянно что‑то включать и переключать, особенно когда ты не дома.
Это вызывает прежде всего раздражение и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают про ситуацию с интернетом в России, странно осознавать, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и почему его приходится включать ради каждого приложения.
За последний год все ухудшилось. Особенно я это почувствовала, когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работают не отдельные приложения, а абсолютно все. Ты выходишь из дома — и оказываешься без связи. На любые действия стало уходить гораздо больше времени. Не все подключается с первого раза, приходится переходить во VK или другие соцсети, но далеко не у всех моих знакомых там есть аккаунты. В итоге, если я ухожу из дома, наше общение может просто оборваться.
Обходные инструменты вроде VPN сами по себе тоже часто работают нестабильно. Бывает, есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, — включаешь VPN, а он не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
При этом включение VPN уже стало полностью автоматическим действием. Я настроила быстрый доступ, чтобы не заходить каждый раз в приложение. Просто жму кнопку и даже не задумываюсь. Для телеграма использую прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если нет соединения — отключаю и перехожу на VPN.
То же самое касается игр. Мы с подругой, например, играем в Brawl Stars. После блокировки я настроила на айфоне отдельный DNS‑сервер: если хочется поиграть, автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
Блокировки серьезно мешают учебе. На YouTube огромное количество обучающего контента, а мой VPN сначала плохо с ним справлялся. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто ставлю лекции фоном. С планшета видео то долго грузятся, то вообще не открываются. В результате приходится думать не о предмете, а о том, как получить доступ к нужной информации. На российских платформах наподобие RuTube того, что мне нужно, обычно нет.
Для развлечения я тоже в основном смотрю YouTube — блоги, в том числе о путешествиях. Люблю американский хоккей: раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их, так что смотреть стало проще, хотя и с задержкой.
Молодежь в целом лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но все зависит от конкретного человека и мотивации. Людям старшего возраста иногда сложно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и DNS тем более. Родители часто просят меня настроить им VPN и объяснить, как пользоваться. Среди ровесников же уже практически все знают, как обойти ограничения: кто‑то программирует и делает собственные решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы — а если информация нужна, обращаются к детям.
Отключение VPN полностью сильно изменило бы мою жизнь. Это пугающая мысль. Я не представляю, как тогда поддерживать связь с некоторыми людьми, особенно из дальних стран. С теми, кто живет ближе, еще можно что‑то придумать, но как общаться, например, с друзьями из Англии — непонятно.
Сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки легче или наоборот труднее. Возможны новые запреты, и тогда, конечно, будет сложнее. Но при этом появляются и новые способы обхода. Еще пару лет назад мало кто задумывался о прокси, а сейчас ими массово пользуются. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые решения.
Я слышала о протестах против блокировок, но ни я, ни мое окружение не готовы в них участвовать. Нам еще учиться, многие собираются жить здесь всю жизнь. Люди боятся, что одно участие в акции может закрыть массу возможностей. Особенно страшно, когда видишь реальные истории сверстниц, которым после протестов пришлось уезжать и начинать все заново в другой стране. Плюс всегда есть семья и забота о близких.
Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хотела бы закончить в России. Жить какое‑то время в другой стране мне интересно с детства — я учила языки, всегда хотелось понять, как это — жить иначе. В то же время мысли о переезде вызывают страх: сложно представить себя одной в чужой стране.
Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Людям трудно относиться к войне спокойно, особенно когда на фронт уходят их близкие — отец, брат или друзья. Это все очень сильно влияет на общее настроение и на ощущение будущего.
«Когда на уроке не открывается ни одна онлайн‑книга, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи может казаться, что отключения интернета происходят из‑за каких‑то внешних угроз, но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно: часто это делается для ограничения обсуждения проблем. Иногда я ловлю себя на мысли: мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, как жить дальше. Кажется, что если так пойдет и дальше, через несколько лет мы будем общаться разве что с помощью голубей. Потом стараюсь возвращаться к мысли, что это когда‑нибудь все‑таки должно закончиться.
В повседневной жизни блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — одни перестают подключаться, другие блокируют. Когда выходишь на улицу и хочешь включить музыку, вдруг выясняется, что нужных треков в привычном приложении просто нет. Чтобы их послушать, приходится включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить эту цепочку просто лень.
С общением пока более‑менее удается справляться. С частью знакомых мы перешли в VK, хотя раньше я почти им не пользовалась: по возрасту я уже не застала время его максимальной популярности. Пришлось перестраиваться. Но платформа мне не очень нравится — лента часто забита странным контентом, вплоть до жестких видео.
На учебу ограничения тоже влияют. Когда на уроках литературы мы используем онлайн‑книги, они часто не открываются, и приходится идти в библиотеку, искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс: доступ к нужным материалам стал гораздо сложнее.
Больше всего все посыпалось с дополнительными занятиями. Многие преподаватели вели бесплатные уроки для школьников через телеграм. В какой‑то момент это перестало нормально работать: занятия срывались, никто не понимал, в каком приложении созваниваться. Каждый раз пробовали что‑то новое, в том числе китайские мессенджеры. В итоге у нас сейчас три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и чтобы просто спросить домашнее задание или узнать о переносе занятия, приходится по очереди проверять, что именно в данный момент работает.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и, когда мне дали список литературы, выяснилось, что большую часть книг очень сложно найти. Это зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других легальных онлайн‑сервисах. Иногда книги попадаются на маркетплейсах или в объявлениях, но стоят при этом заметно дороже обычного. Недавно я увидела новости о возможном изъятии из продажи некоторых современных зарубежных авторов, которых как раз собиралась читать. От этого возникает дополнительное чувство дефицита времени: успеешь ли купить нужное или нет.
В основном я сижу на YouTube — смотрю стендап и разные шоу. Сейчас у многих комиков складывается ощущение, что у них только два пути: либо получить клеймо «нежелательного» автора, либо уйти на отечественные платформы. Те, кто переехал туда, для меня фактически исчезли, потому что я принципиально не хочу переходить на эти сервисы.
Мои ровесники почти не испытывают проблем с обходом блокировок, а те, кто младше, порой разбираются еще лучше. Когда в 2022 году впервые заблокировали TikTok, чтобы продолжать им пользоваться, нужно было ставить специальные модифицированные версии приложения, и многие младшие школьники спокойно с этим справлялись. Мы же чаще помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как все настраивать. Взрослым обычно нужно подробно показывать каждый шаг.
У меня самой сначала был один популярный VPN, но в какой‑то день он перестал работать. Тогда я потерялась в незнакомой части города, не смогла открыть карту и написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить бесплатный Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, чтобы скачать новые VPN‑сервисы. Некоторые из них работали какое‑то время, потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — пока она держится, но серверы приходится постоянно менять.
Самое неприятное чувство — что для базовых действий нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться почти в бесполезный предмет. Беспокоит мысль, что в какой‑то момент доступ к интернету могут отключить совсем.
Если VPN перестанут работать окончательно, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря этим сервисам, — большая часть моей жизни, и это касается не только подростков, а всех. Интернет дает возможность общаться, видеть, как живут люди в других странах, понимать, что происходит в мире. Без этого ты оказываешься в крошечном замкнутом пространстве, где есть только дом и учеба.
Если же это случится, скорее всего, все массово перейдут во VK. Очень не хочется, чтобы единственной опцией стал государственный мессенджер — это уже какая‑то крайняя точка.
О протестах против блокировок в марте я слышала. Преподавательница отдельно говорила, что нам лучше не выходить на улицу. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отслеживать тех, кто готов протестовать. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому практически никто не готов участвовать. Я, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда есть желание выразить несогласие. При этом каждый день слышу, как люди ругают происходящее, но у них почти не осталось веры, что протест что‑то изменит.
Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто можно услышать фразы вроде «опять эти либералы», «слишком „продвинутые“» — и это говорят подростки. Я не всегда понимаю, что за этим стоит: влияние семьи или усталость, которая превращается в цинизм и агрессию. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда я вступаю в споры, но нечасто — обычно видно, что человек уже не изменит точки зрения, а аргументы кажутся мне слабыми. От этого становится грустно: ощущение, что многим навязали определенные взгляды, и им трудно увидеть, как все устроено на самом деле.
О будущем думать очень тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, училась в одной школе, общалась с одним кругом людей. Постоянно думаю, что делать дальше: рисковать и уезжать или оставаться. Обращаться к взрослым за советом тоже непросто — они жили в другое время и сами не до конца понимают, что сейчас советовать.
Я каждый день думаю об учебе за границей — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, появление новых «нежелательных лиц», отмены концертов и спектаклей. Есть ощущение, что тебе не дают доступа к полной картине, что‑то постоянно скрывается. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это просто романтизация идеи о том, что «где‑то там лучше».
Помню, как в 2022 году я ссорилась с людьми в чатах, очень тяжело переживая происходящее. Тогда казалось, что никто, как и я, не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, понимаю, что это не так. И это чувство все сильнее перевешивает все то, за что я люблю эту страну.
«Я списывал информатику через нейросеть — и потерял ответ из‑за отключившегося VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает сильных эмоций — это просто стало нормой. Но в быту это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты не открываются без него, а некоторые российские, наоборот, с ним недоступны.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но иногда возникают курьезные ситуации. Например, недавно я решил списать задание по информатике через нейросеть: отправил запрос, получил часть ответа, а в момент, когда сервис должен был выдать код, VPN отключился — и все. В итоге пришлось пользоваться другой нейросетью, которая доступна без VPN. Были случаи, когда я не мог связаться с репетиторами, но иногда это даже было удобно — можно было сослаться на то, что «телеграм не работает».
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне нужен YouTube — и для учебы, и для развлечений. Там удобно смотреть объяснения тем или пересматривать любимые фильмы и сериалы. Недавно я, например, пересматривал фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда использую «VK Видео» или другие платформы, которые нахожу через поиск. Периодически захожу в Instagram и TikTok. Читать люблю меньше, но если все‑таки читаю что‑то художественное, то в бумажном виде или через сервисы с электронными книгами.
Из обходных средств я использую только VPN. Один из друзей поставил себе альтернативный клиент для телеграма, который заявлен как работающий без VPN, но я его пока не пробовал.
Мне кажется, активнее всего блокировки обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и мессенджерах. Сейчас умение пользоваться VPN — обязательный навык: без него трудно нормально общаться и потреблять контент.
Прогнозы делать сложно. Я слышал, что обсуждаются изменения в блокировке телеграма, потому что люди высказывают недовольство. Кажется, что это не та соцсеть, которая сама по себе подрывает какие‑то «государственные ценности».
Про митинги против блокировок я ничего не слышал, и, насколько знаю, мои друзья тоже. Но если бы узнал, все равно вряд ли пошел бы. Во‑первых, меня бы, скорее всего, не отпустили родители. Во‑вторых, мне это не особенно интересно. Кажется, что мой голос там ничего не изменит. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за блокировки телеграма, когда есть куда более серьезные проблемы. Хотя, возможно, с чего‑то начинать все равно нужно.
Политика меня никогда особенно не интересовала. Я понимаю, что многие считают это неправильным, но мне, честно говоря, в большинстве случаев все равно. Иногда попадаются видеозаписи, где политики ругаются и оскорбляют друг друга — я этого не понимаю и не хочу в этом участвовать. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не скатиться в крайности, но я сам не чувствую желания в этом разбираться глубоко. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и именно раздел, связанный с политикой, дается мне хуже всего.
В будущем я хочу заниматься бизнесом — решил это еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Пока не очень понимаю, насколько сейчас в России комфортно развивать свое дело — все зависит от конкретной ниши и конкуренции.
Блокировки по‑разному влияют на бизнес. Где‑то даже позитивно: если уходят крупные международные бренды, у локальных компаний появляется шанс занять освободившуюся нишу. Но получится или нет — уже зависит от людей.
Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, сильно достается. Когда работа полностью завязана на ресурсах, доступ к которым могут перекрыть в любой момент, жить с этим очень тяжело.
О переезде я серьезно не думал. Мне действительно нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто ловил себя на ощущении, что в чем‑то эти города уступают Москве. Здесь можно заказать что‑то ночью, инфраструктура и сервис часто развиты лучше. Мне кажется, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом выглядит современнее. Здесь мой дом, знакомые, родственники. Я родился и вырос в России, поэтому не хотел бы жить постоянно где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Серьезно интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда в стране проходили массовые акции. Старший брат вовлек меня в обсуждение происходящего, я стала разбираться в новостях. Потом началась война, и количество тяжелых, абсурдных и мрачных новостей стало таким, что в какой‑то момент я почувствовала: если буду продолжать погружаться в это без перерыва, просто разрушу себя изнутри. Тогда же мне поставили диагноз депрессия.
Года два назад я перестала эмоционально реагировать на действия властей. Сильно выгорела и постаралась отойти от постоянного чтения новостей. Сейчас блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — выглядит как абсурд. Я смотрю на это с разочарованием, иногда даже с презрением.
Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда в семь лет пошла в школу, у меня уже был первый смартфон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас блокируют или ограничивают. Телеграм и YouTube, нормальных аналогов которым нет, перестали быть свободно доступными. Доходит до странного: блокируют даже шахматные сайты.
Последние годы телеграмом в моем окружении пользуются все — родители, бабушка, друзья. Брат живет в Европе, и раньше мы спокойно созванивались через телеграм или WhatsApp, а сейчас приходится применять обходы: искать прокси, модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. При этом есть понимание, что часть таких решений тоже собирает данные, но они все равно кажутся безопаснее, чем некоторые государственные платформы.
Раньше я вообще не знала о существовании прокси и DNS‑обходов, а теперь у меня выработалась привычка включать и выключать их почти на автомате. На ноутбуке установлена программа, которая перенаправляет трафик некоторых заблокированных сервисов в обход российских серверов, чтобы они работали стабильнее.
Ограничения осложняют и учебу, и отдых. Чат класса раньше был в телеграме, теперь вынужденно переехал во VK. С репетиторами мы обычно созванивались в Discord, но после того, как с ним начались проблемы, приходилось искать альтернативы. Zoom работает терпимо, а видеосервис на базе «Яндекса» использовать очень трудно — занятия постоянно прерываются и зависают. Заблокировали и популярную платформу для создания презентаций, и мне долго было непонятно, чем ее заменить. Сейчас пользуюсь сервисами Google.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента потребляю меньше, чем раньше. Могу утром немного полистать TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube, используя специальные программы для обхода. Даже чтобы просто поиграть в мобильную игру, мне иногда приходится включать VPN.
Для моего поколения разбираться в обходах блокировок — то же самое, что уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Даже родители уже начинают понимать, как все устроено. Но некоторым взрослым просто лень, и они предпочитают пользоваться ограниченным набором отечественных сервисов.
Я не верю, что процесс на этом остановится. Еще слишком много западных ресурсов формально остаются доступны, и их тоже могут перекрыть. Иногда кажется, что цель — сделать жизнь граждан максимально неудобной. Не знаю, действительно ли это главная задача, но ощущается именно так, как будто кто‑то увлекся самим процессом ограничений.
Про движение, призывавшее к протестам против блокировок, я слышала, но доверия оно у меня не вызвало: сначала говорилось о согласованных акциях, потом оказалось, что это не так. На фоне этой истории другие активисты попытались провести акции уже в законном формате — это вселяет надежду, даже если далеко не все удается.
Мы с друзьями собирались пойти на одну из таких акций, но началась путаница с датами и согласованиями, в итоге мероприятие так и не состоялось. При этом сам факт попытки согласовать протест уже кажется важным. Если бы все прошло открыто и честно, мы бы с большей вероятностью пошли.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Желание участвовать в акциях — это скорее не абстрактный интерес к политике, а попытка сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг вряд ли радикально изменит ситуацию, хочется хотя бы обозначить свою позицию.
Будущего для себя в России я пока не вижу. Я очень люблю эту страну, ее культуру и людей, но понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, построить нормальную жизнь здесь мне будет трудно. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что мне дорого место, где я родилась. Люди в России часто кажутся пассивными, и я их не осуждаю — риски действительно огромные, протест здесь совсем не такой, как в европейских странах.
После бакалавриата я планирую уехать в Европу учиться дальше и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь и дольше. Чтобы я захотела вернуться, должна поменяться политическая система. Я не склонна употреблять самые жесткие термины, но ощущение, что страна движется в сторону жесткого авторитаризма, у меня есть.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться просто обняться с подругой на улице, опасаясь обвинений в «пропаганде». Все это очень сильно бьет по психике, которая и без того не в лучшем состоянии.
«Я не чувствую безопасности и не понимаю, что будет завтра»
На фоне блокировок, цензуры и нарастающего давления многие подростки признаются, что живут в состоянии постоянной тревоги. Кто‑то мечтает об учебе за границей, но боится оказаться один в чужой стране. Кто‑то хотел бы уехать, но не имеет для этого ресурсов. Многие говорят о моральном истощении и ощущении, что «телефон может в любой момент превратиться в кирпич», а привычный мир — сузиться до маршрута «дом — учеба».
Подростки по‑разному смотрят на перспективы: кто‑то все еще строит планы в России, кто‑то думает только о переезде, кто‑то надеется переждать сложный период. Но почти у всех есть ощущение, что свободный доступ к информации — это уже не роскошь, а базовое условие нормальной жизни, без которого очень трудно оставаться в курсе происходящего в мире и чувствовать себя частью глобального сообщества.
